Всё самое интересное о жизни Щёлковского района

Яндекс.Погода

четверг, 13 декабря

дождь со снегом-1 °C

Онлайн трансляция

Эмилия Кабакова: Художник живёт в мире фантазий, и это помогает ему творить

15 окт. 2018 г., 11:45

Просмотры: 286


В Третьяковской галерее открылась масштабная ретроспективная выставка самых известных современных русских художников – Ильи и Эмилии Кабаковых  «В будущее возьмут не всех». Представленные работы собраны из разных музеев мира. Илья Кабаков – один из основателей московского концептуализма и создатель особого жанра в искусстве – тотальных инсталляций.  В 1941 году вместе с матерью он попал в эвакуацию в Самарканд и там начал посещать художественную школу при Ленинградском институте живописи, скульптуры и архитектуры имени И.Е. Репина, преподаватели и ученики которой тоже были эвакуированы сначала в Среднюю Азию, а потом переведены в подмосковный Сергиев Посад. Даже после снятия блокады возвращение в разрушенный Ленинград было невозможно. И первые шаги в большое искусство Кабаков сделал именно в Подмосковье в стенах знаменитой Троице-Сергиевой Лавры. С конца 80-х все свои проекты он творит совместно с женой и соавтором Эмилией Кабаковой. Приехав в Москву на открытие выставки, она поговорила с корреспондентом газеты «Время».

–  «В будущее возьмут не всех» – это ведь первая строчка эссэ, которое Илья Иосифович написал в 1982 году?

– Да, и тогда это вызвало огромное количество откликов, потому что это та тема, которая волнует любого творческого человека – кого возьмут, кого не возьмут и кто выбирает. И вот об этом выставка. В эссэ рассказывается о детях, их за определённые заслуги отбирают в пионерский лагерь. Кого-то возьмут, а кто-то на все лето останется в школе. Кто имеет право выбирать, кто принимает решение? На выставке представлены рисунки и картины, новые и старые работы, инсталляции различного рода и вида, есть даже фантазия об ангелах.

 – На открытии в Третьяковской галерее вы говорили, что задача выставки – создать тотальную инсталляцию «Жизнь художника». Чем жизнь художника отличается от жизни других людей этого поколения?

– С одной стороны ничем. Но жизнь художника всё-таки на уровень приподнята над бытием. Стараясь убежать от реальности, художник живет в мире фантазий, и это помогает ему и выживать, и творить.

– Как вы относитесь к тому, что открытие ретроспективы пройдёт без присутствия автора?

– Физическое присутствие вовсе не главное. То, что он создал, и есть его присутствие. От того, что Кабаков приедет на открытие, поклонится, улыбнётся, даст пару интервью, в художественной композиции ничего не изменится. Художник присутствует через свои произведения. Ну и, кстати, половина автора здесь. Кроме того, на выставке представлена биографическая информация и большое количество фотографий из нашего личного архива.

Вас называют самыми дорогими современными русскими художниками. Достаточно вспомнить продажу «Жука», когда картина ушла почти за шесть миллионов долларов. Для вас это является критерием успеха?

– Эта тема обсуждается преимущественно в России. Мы не оцениваем наши работы по стоимости. Сегодня картина стоит шесть миллионов, а завтра может не стоить ничего, а может взлететь в цене до 100 миллионов. Мы не в состоянии это предугадать, но, если ориентироваться на стоимость произведения, лучше быть бизнесменом, а не художником.

Я слышала, что вы отказались от аудиогида по выставке, почему?

– Мне кажется, что аудиогид – это изначальное недоверие к зрителю. Мы создаём свои произведения, чтобы вызывать у человека сложную гамму чувств и эмоций. А аудиогид мешает этому, нарушая связь между автором и зрителем. Например, когда я стою перед полотнами Виллема де Конинга или Ротко, воздействие, которое оказывают на меня эти работы настолько сильно, что однажды я чуть в обморок не упала – но это моё персональное восприятие. Мне никто не объяснял, что я должна увидеть и как к этому относиться. Это только мои личные ощущения и переживания, и мой отклик. Когда же в ушах у меня звучит история создания картины и обстоятельства жизни автора, во мне ничего не откликается. Я просто пойду дальше и буду слушать такую же историю о следующей картине. Наша выставка через созданного Ильёй художественного персонажа отражает страдания, радости, трагедию существования человека, жившего в то время, в той стране, при том режиме, в такой конкретной ситуации. И если мы не смогли создать определённую атмосферу, погрузить в неё зрителя, вызвать эмоциональный отклик, поверьте, никакой аудиогид здесь не поможет. А если нам это всё-таки удалось, то человек обязательно что-то почувствует. И мешать ему нельзя.

– Есть ли жизнь после ретроспективы? Как влияет подведение итогов на дальнейшее творчество художника?

– Хороший вопрос. Ретроспектива действительно опасна. Увидеть все свои работы в едином пространстве музея – довольно серьёзное испытание для художника. Неожиданно закрадываются сомнения – а вдруг ты сделал что-то не то, и всё это не так хорошо, как тебе казалось. Тут-то и появляется этот болезненный страх, что в будущее тебя не возьмут. И бывали реальные случаи, когда художники умирали после ретроспективы.

– Рядом с вашей экспозицией в Третьяковке откроется другая крупная ретроспектива – одного из основоположников русского авангарда Михаила Ларионова. Как вы относитесь к такому соседству?

– Мы испытываем глубочайшее уважение и любовь к Михаилу Ларионову.  Это любимый художник Ильи. Считаем его одним из лучших художников XX века. Обидно, что так долго его творчеству не придавали должного значения. На наш взгляд он на голову выше многих из тех, кто сегодня гораздо более знаменит.

– Насколько важна для вас с Ильёй оценка зрителей?

– Одна из возможных позиций в этом вопросе – «Я рисую для себя. А впечатления зрителя – это его дело». Но у нас другая точка зрения. Давайте реально посмотрим на вещи: для кого же художник всё-таки работает? Кто-то говорит: это между мной и Богом. Кто-то – для себя или для чистого искусства. Но на самом деле зрителя мы все учитываем. Художник глубоко страдает, если его работы не выставляют и не принимают. Я думаю, любой художник делает свои работы для зрителя, мечтает о нём, желает ему угодить – но притворяется, что аудитория ему не нужна.

 Существует ли разница в восприятии ваших работ в России и на Западе?

– Конечно, существует. В России есть контекст. Всё, что мы делаем, построено на русской культуре, литературе. Здесь всегда есть нарратив. Это позволяет создать персонаж, его историю. Но наш зритель очень разнообразен. На выставку приходит и интеллектуал, и философ, и человек не слишком хорошо разбирающийся в современном искусстве. А может прийти тот, кто феноменально знает визуальное искусство, оно у него в голове сидит как азбука. Поэтому в каждой нашей работе заложено много уровней и смыслов. Те, кто знает об искусстве всё, равно как и те, кто пришёл в музей в первый раз, смогут найти на выставке что-то своё. Если для кого-то инсталляция не работает на интеллектуальном, философском уровне, то сработает на эмоциональном.

Этот подход был у Ильи всегда – это то, что он, может быть, вначале подсознательно, а потом совершенно осознанно делал. Это отличает Илью от других художников. Он прекрасно рефлексирует. Мы оба обладаем этим свойством. Когда ты что-то говоришь или делаешь, ты мгновенно реагируешь и слышишь, как слышит и видит тебя другой. Это очень редкий талант – смотреть на свою работу глазами зрителя. Вначале у нас было желание рассказать о наших страданиях, о трагедии нашей жизни в Советском Союзе. Потом эта тема исчезла, и на первый план вышли общечеловеческие вопросы, проблемы бегства, всевозможных страхов обычного человека, а также чего он хочет, о чём мечтает, его страдания и надежды, сомнения и фантазии. Вот об этом наши работы. И поэтому на Западе их так хорошо принимают, даже не зная языка. Все нюансы русского текста в переводе не передать, но если человек, скажем, родился в Мексике, он заходит в лабиринт, читает историю, выходит и говорит: «У меня бабушка так же жила». Он воспринимает эту инсталляцию на чисто эмоциональном уровне (речь идёт о работе «Лабиринт. Альбом моей матери» 1990 года. – Прим. автора).

– Вы покинули Родину несколько десятилетий назад. Насколько важна связь с Россией для вас и для Ильи?

– Для меня Россия – моя Родина, но не моя страна. Я родилась здесь, но вся моя жизнь связана с Америкой. Там мой дом. Для Ильи после отъезда из России домом не стала ни одна страна. Он потерял корни. Единственное, что его спасает – невероятная фантазия. На ней базируются все его работы, все умозаключения. Он лишен того глубокого общения с друзьями, единомышленниками, которое было у него в России. С наступившими переменами, с разрушением Советского союза разрушился и тот мир московских концептуалистов, который они себе создали, тот маленький рай, окруженный адом. Там внутри этого круга все друг друга любили, все были гениями, но когда разрушился ад, распался и рай. Всё изменилось. Оказалось, что гении не все, и не все друг друга любят. Пошли трещины. И как нельзя два раза вступить в ту же воду, нельзя вернуться в то состояние опять. Но Илья живёт, работает. У нас довольно насыщенная жизнь, огромное количество друзей по всему миру. У нас есть фонд, к нам приезжают студенты.

– Ваше искусство родилось в ХХ веке. Что, по-вашему, позволит ему оставаться актуальным для будущих поколений?

– Его удержит в истории то, что оно очень человечное. Человек существует пять тысяч лет или больше. Разве изменилась его эмоциональность? Он так же любит и ненавидит, рождается и умирает. Пока мы люди – мы рефлексируем, страдаем и радуемся. И эти вечные вопросы человеческого бытия находят отражение в нашем искусстве.

– Вы покинули СССР значительно раньше, чем из России уехал Илья. Как вы встретились с ним, спустя все эти долгие годы?

– Мы встретились сразу после его приезда в Нью-Йорк. Когда я впервые увидела инсталляцию «Лабиринт. Дневник моей матери», она меня невероятно тронула. Я дружила с мамой Ильи, но не знала её, как человека, живущего в ситуации этого тяжёлого лабиринта. Уже на второй выставке Ильи в Штатах я начала ему ассистировать. Так и сказала ему: «Давай я буду помогать. Потому что мне очень интересно все, что ты делаешь». Он согласился. Сначала я проводила линии, мух на веревочку наклеивала, тексты переводила. Потом постепенно углубилась в работу. И в какой-то момент Илья стал прислушиваться ко мне. Так постепенно сложился наш творческий тандем.

– Расскажите, как он функционирует?

– Мы всегда работаем вместе. Кто из нас чем вдохновляется и что делает, мы решили не разбирать. Илья говорит: «Мы один человек». Сначала моего имени на наших работах не было. Но в какой-то момент мне надоело бесконечно слышать вопросы «Чем ты занимаешься, когда Илья рисует?» И однажды Илья сказал: «Твое имя тоже должно стоять на работах». Это был, наверное, 1997-й год, то есть мы уже почти девять лет были вместе и работали в тандеме.

– Как удаётся избегать разногласий, недовольства друг другом?

– Здесь всё дело в невероятном взаимопонимании. Вы должны безоговорочно доверять друг другу. У Ильи феноменальное чувство, инстинкт, который безошибочно указывает, куда идти в искусстве. В жизни он разбирается не так хорошо, но в искусстве – безупречно. И на нас обоих лежит ответственность оправдать доверие друг друга. Сделать плохо – это предательство.

– Тут слово «любовь» не прозвучало ещё, но, наверное, оно очень важно в контексте разговора об Илье и Эмилии Кабаковых?

– Будет пошлостью и сентиментальностью сказать: «Мы не можем жить друг без друга». Так не принято говорить. Но на самом деле это так. Мы вместе 24 часа в сутки вот уже 30 лет. Без любви этот союз был бы невозможен. Нам очень повезло. Конечно, приживаться двум людям, которые уже достаточно взрослые, было непросто… Когда мы встретились, Илье было 55 лет, мне за 40 – большая часть жизни уже была позади. Я часто шутила, что меняю мужей каждые десять лет, чтобы скучно не было. Прошли годы, и Илья вдруг вспомнил мои слова: «Ты знаешь, а мы уже вместе 12 лет». Я ответила: «Забыла. Теперь уже поздно». Так и живём.

Беседовала Елена Быстрова